Не знал, что сказать, и не понимал

Не знал, что сказать, и не понимал — зачем пришел сюда, в этот сияющий февральский роща, какая сила заставила его тайно звонить в неизвестную редакцию женщине, с которой случайно познакомился, и он ненавидел себя, потому что ему известно было, как такие звонки запутывают жизнь и как быстро после таких разговоров выветривается чувство независимости; сам, только сам, отвечай сам за себя; не впутывайте никого больше в своей жизни; будь таким, как в клинике: холодным и отдаленным от всех той незримой чертой, за которой никто не решается переступить — летами, званием, должностью и еще чем вежливо-твердым, непроницаемым и отстраненным, называемый авторитетом.

Не знал, что сказать, и не понимал

— Я слушаю, — повторила Валентина.

— Здравствуйте, — сказал. — Это я.

— Андрей Петрович? — Рады и быстро спросила она, и он от волнения перевел трубку из руки в руку.- Я сегодня проводил сеанс передачи мыслей на расстоянии, — сказал он. — С десяти часов утра. Вы ничего не почувствовали?

— Почувствовала, — сказала она, и он с голоса понял, что она улыбается — так, как вчера на привокзальной площади. — Я тоже думала.

— Действительно? — Обрадовался.

— Да.

— Я хочу вас видеть.

— Когда? — Спросила она.

— Немедленно. Сейчас.

Трубка замолчала.

Сквозь плотно закрытые двери телефонной будки не доносился порыв ветра и неслышным было жестяное жеботиння коричневого прошлогодних листьев на дубах-Нелин. На пустой дороге, ведущей из оврага, появился какой-то человек. Он шел медленно, тяжело переставляя ноги в высоких валенках, обутых в галоши. На нем был добротный черный кожух, солдатская зимняя шапка, повязанная шнурками на подбородке; в одной руке незнакомец нес маленький чемоданчик — такую, с которыми ходят телевизионные техники или слесари, в другой руке он держал Ковиньку.

Этой дорогой мало кто ходил, потому что слишком крутым был здесь подъем. Этой дорогой пользовались лишь идя домой, из клиники, вниз. В тишине раздался голос Валентины:- Прииздите на площадь Ленинского комсомола.Я буду ждать вас у редакции.

Он сразу нацепил трубку, ничего больше не сказав.

Мужчина с маленьким черным чемоданчиком терпеливо ждал Костюка (а может, отдыхал?) У дороги. Серое лицо (недостаток кислорода в такой день, когда воздух, кажется, насыщенный кислородом, как хорошо газировка), глубокие носогубные морщины, тщательно, до синевы, выбритые щеки и живые глаза, хотя верхних век уже коснулись отеки. Ему было лет пятьдесят.

— Скажите, где здесь больница?

Мужчина поспешно поставил чемодан в мокрый снег, а сам из-за пазухи вытащил несколько смятых бумажек, один осторожно развернул и подал Костюком.

На исследования в отделение грудной хирургии направляется больной Куренной Максим Яковлевич.

— Здесь недалеко. Слева от ворот. А почему автобусом не ехали?

— Не могу. Одышка большая в автобусе. Легче мне пешком ходить. Свежим воздухом немного подышишь — оно и отпустит.

Он ушел, оставляя в снежном месиве большие овальные витопты — следы валенок, обутых в новые калоши.

112